Не так давно мы отмечали Старый Новый год. А как последний раз отмечалась эта дата, когда при ней ещё не было слова “старый”?
Речь пойдёт про встречу 1917 года — последнее новогодье Российской империи. Уже два с половиной года шла Первая мировая война, страна бредила революцией и переменами, от которых не ждали чего-то уж очень хорошего.
Судя по воспоминаниям и дневникам тех лет, это был странный и невесёлый праздник. Мемуары и либералов, и консерваторов полны сообщениями о глобальном дефиците не только продуктов, но и человечности, классового взаимопонимания. Публицист Лев Тихомиров, который в то время жил в Сергиевском Посаде, в недавно опубликованных дневниках сообщает о полном социальном раздрае в городском обществе. Сосед, чистокровный дворянин и бывший офицер, на глазах превращается в спекулянта: купленные осенью дрова продаёт другому дворянину вдесятеро дороже. По неизвестным причинам молодой дворник, которому, казалось бы, место на фронте, признаётся невоеннообязанным, одевается “как барин” и ставит в дорогие рамочки пошлые картинки.
До того отчаянно весёлые юмористические журналы публикуют стихи и фельетоны, отдающие “юмором висельников”. Например, Василий Князев излагает такую версию “появления” Нового, 1917 года. Праздник “задержан” на улице в неподобающем костюме. При обыске изъят чемодан с тезисами-поздравлениями, обещающими золотые горы. При дознании выясняется, что до этого праздник две недели болтался за границей. Для окончательного решения вопроса водворён в “кутузку”, а полиция предлагает в связи с инцидентом вместо Нового года объявить праздником 32 декабря.
Еженедельник “Искры” помещает фельетон о некоем юристе, у которого каждая встреча Нового года запоминалась ассортиментом вин, подаренных клиентами. А вот 1917 оказался особенным, будет что вспомнить — хозяин и его гости были абсолютно трезвы!
Вместо сытого весёлого младенца, олицетворяющего новолетие, в иллюстрациях стал упорно появляться рахитичный недомерок, да ещё и без штанов... Карикатурист вежливо и доходчиво объясняет: издержки транспорта, всё дорожает, последние вёрсты до столиц — на крыше вагона!
Приход нового, 1917 года отмечали и офицеры, и специалисты Троицкого Снаряжательного завода (будущего Краснозаводского химического. — Ред.). Во время веселья кто-то предложил делать карнавальные костюмы из подручного материала. Один из прапорщиков появился, обмотанный домотканым половиком с приколотой экспликацией “Мода 1917 года”. Уцелевшие в водовороте российской смуты участники этого события с содроганием потом вспоминали шутку коллеги.
А как праздник восприняли дети? Как и положено, по доброму. Среди детских рисунков той поры часто встречаются сюжеты “Ёлка на позициях”, “Ёлка в лазарете”. Многие дети к праздничным дням приурочивали в своих мечтах долгожданное “замирение”. Например так: “Пришла бумага, что война кончилась. На радостях мы сделали большую ёлку и очень здорово плясали и пели”. Русские педагоги в ответ на слова некоторых критиков о том, что веселиться в такое печальное время не следует и нужно отказаться от ёлки, замечали, что “дети так задолго мечтают, так долго, целый год вспоминают о ней, что лишить их такого праздника было бы жестоко”.
Встречались и новации. Тот же Лев Тихомиров вспоминает, как только что появившиеся в Посаде частные телефоны сделались предметом крещенских гаданий барышень из местного истэблишмента. Звонок — спрашивают имя, благодарят. А ещё тогда впервые наша матрёшка появилась на новогодних открытках — и нам удалось найти одну из них.
Алекс РДУЛТОВСКИЙ