Всякий раз, обращаясь к “Дневникам” писателя Михаила Пришвина, ловлю себя на мысли об удивительной их полифоничности, многоголосии и многообразности. Сам писатель в них предстаёт — вполне искренне — то с позиции некоего интеллигентского государственничества, пытаясь сам себя уверить в том, чего не принимает другой голос “от жизни”, наполненный горькой правдой. Мы видим то полёт в область бескрайнего мудрствования, то жёсткое осознание факта: происходящее не имеет разумного объяснения и лишено здравого смысла.
Всё это имеет прямое отношение и к записям, посвящённым возвращению новогоднего праздника в середине 1930-х годов. Пройдёмся вместе с писателем по этим предвоенным страничкам.
31 декабря 1935 года
— Была ёлка рождественская, теперь стала новогодняя, и сам Новый год стал на 15 дней раньше.
— В газетах даже называют стахановское движение пробуждением талантов (...), и недаром с этим совпало воскрешение ёлки.
1 января 1936 года
— Встречали всей семьёй (Галина, Надежда Петровна с нами были). Такое обилие! Народ валил весь день из леса с ёлками (после 18 лет запрещения можно и порубить). Чувствовался глубокий перелом жизни, и пока в хорошую сторону.
20 февраля 1936 года
— Всё возвращается на прежнее место, и Родина, и Великороссия, и ёлка (а раз ёлка, — сказал Н., — значит, вернётся и твёрдый знак), но всё это возвращается сравнительно с прежним как бы в засушенном виде, вроде как растение в гербарии. Ёлка, например, в наше время как бы держала детей в доме при семье, и зимой на чистом снегу не было ни единого лыжного следа. Теперь дети вышли из дома на улицу, в лес, все снега исхожены лыжниками. При таком достижении ёлка хороша только в прошлом. Почему же она возвращается?
1 Января 1937 года
— Из старого года в новый перешло горькое чувство, что в эти Пушкинские дни представителем Пушкина являюсь не я, а Маршак с Цыпиным. (Григорий Цыпин — заведующий детским издательством ЦК ВЛКСМ; расстрелян в августе 1938 года. Незадолго до того Пришвин писал: “После речи Цыпина, столь невежественного человека, почувствовал такое унижение себя, как писателя, литературы, что не только решил не выступать, а даже и вовсе быть дальше с ними...” — Ред.).
31 декабря 1937 года
— Звёздная пороша. Утром перебрался в Загорск встречать Новый год. По пути глядел на людей и чувствовал их огромное и беспризорное размножение...
— Газетный язык и речи о счастливой стране и великом вожде стали похожи на склерозные сосуды; слова эти о счастье потеряли всякую гибкость, упругость.
— Легенда о моём аресте наполнила весь Загорск. Она возникла из-за того, что после выборов я сел в свой автомобиль и со мной Илюша с ружьем; Илюшу приняли за охранника. А Машку мою (так Пришвин называл свой личный автомобиль — Ред.) за чёрного ворона (автомобиль ГАЗ М-1, на котором ездили сотрудники НКВД — Ред.).
— Встретили Новый год под радио. И можно бы и не под радио, можно было просто пожелать хотя бы друг другу здоровья. Но мы держались радио из-за часов, думали, что дурак (т. е. диктор, а не И. Сталин, тогда ещё не было прямых выступлений! — Ред.), произносящий тост, окончит речь до боя часов на башне и мы при двенадцатом ударе закроем радио и скажем своё. Но дурак забыл о часах и так бубнил, что мы не слыхали боя и, не доверяя своим часам, простояли в ожидании конца речи пять минут уже в Новом году.
Дурак для государственного дела оказался не так уж глуп: благодаря его речи мы забыли лично о своём и были вынуждены начать год выслушиванием пожеланий счастливому плаванию по каналу Москва-Волга, деятельности Верховного Совета и его создателю Сталину. Дурак-то умнее нас умных оказался: не мы одни, а миллионы людей под его речь пропустили бой часов их личного счастья. Поняв ошибку через пять минут в Новом году, мы несмело и растерянно пожелали друг другу здоровья. А о счастье и вовсе забыли: дурак нас обошёл.
31 декабря 1938 года
— Желание, загаданное мною, было одно: дожить до Нового года и всем опять встретиться. При сложившихся внешних и внутренних обстоятельствах это простое желание — пережить год — значит очень много!
31 декабря 1939 года
— Нельзя более обозлить народ, как у нас обозлили под этот Новый год: десятки тысяч жён рабочих стояли в очередях, дожидаясь продуктов, которые, в свою очередь, дожидались новогодних цен. И всё-таки от непрерывных передач по радио о счастливейшей в мире стране никого не взорвало, никто не разбил ни одного стекла, не взломал ни одного ларя. И каждый по своему достатку, терпению и хитрости устроил себе праздник в своей норке.
Алекс Рдултовский
