Наверное, у очень многих в семьях хранятся вещи домашнего обихода, которые давно потеряли первоначальный вид или их заменили на новые, более современные. Но они — хранители памяти о событиях, которые когда-то пришлось пережить, и не поднимается рука их выбросить. Вот и в нашей семье сохранился деревянный половник грубой ручной работы с выжженной надписью на ручке: "Ст. Шахунья Х-й 1941 год".
Осенью 1941 года, когда я была в девятом классе, нас перевели в Загорскую школу им. КИМ, так как в нашей школе к тому времени уже размещался военный госпиталь. Начало учебного года откладывалось, и в первых числах октября я на несколько дней поехала к родным в Москву. Но вернуться домой в Загорск, где оставалась моя бабушка, уже не смогла. Пригородное сообщение для гражданских лиц было закрыто. К Москве подошли немецкие войска, в народе началась паника.
В то время мама работала в управлении Дзержинской железной дороги (Курское направление. — Ред.), и когда пришёл приказ о срочной эвакуации, о возвращении моём в Загорск не могло быть и речи. А что такое паника и эвакуация, может понять только тот, кто всё это пережил. Конечно, условия у эвакуированных были разными, но общими были чувства страха и тревоги за судьбу Москвы, за тех, кто был на фронте и остался дома.
Я не помню, сколько мы ехали от Москвы до Горького — скорее всего, недели полторы. В первую очередь мы пропускали, или, как говорили тогда, давали им зелёную дорогу, военные и санитарные составы.
Я не могу забыть, как в ночь нашего отъезда с Курского вокзала была слышна бомбёжка, а наутро из окна вагона мы увидели на соседнем пути посадку в санитарный поезд раненых. У кого-то были забинтованы руки или ноги, у кого-то голова. Одни шли, поддерживая друг друга, другие с палочкой или на костылях, третьих вели санитары. Оказалось, что одна из бомб попала в санитарный поезд впереди нашего эшелона.
Я не могу забыть, когда на одной из станций, где была наша остановка, на открытых платформах мы заметили учеников ремесленного училища. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, некоторые хлопали себя по плечам и бокам или подпрыгивали. Было видно, что ребята очень замёрзли в своих шинелях с поднятыми воротниками — были последние числа октября, погода стояла холодная, временами шёл снег.
Из Горького наш эшелон перегнали на станцию Шахунья. Утром мы увидели, что стоим, как говорится, в чистом поле, в самом дальнем тупике, а рядом проходит ветка, по которой паровозы ездят сбрасывать шлак от сгоревшего в топке угля. До станции было километра полтора.
Первым делом надо было как-то обустраивать быт. Пошли в Шахунью, на рынок и в магазин. В посёлке в первый раз в жизни увидели деревянные тротуары. Побывав в местной столовой, поняли, что рассчитывать на неё нельзя. Вагоны, в которых мы жили, были купейные, и у проводников чайная посуда была. В магазине купили кастрюлю, чайник, миски и ложки, а на рынке этот деревянный половник. Готовили обед и кипятили воду прямо на горах шлака: палкой разгребали негорячий верхний слой и ставили кастрюлю или чайник в пышущую жаром ямку. Дышать было нелегко, от шлака шёл серный запах.
Купленный в Шахунье деревянный половник служил нам ещё очень долго уже после возвращения домой. Вернувшись из эвакуации, я вместо учёбы в 9 классе пошла работать на Загорский литейно-механический завод. Он располагался на Блинке, в доме, где сейчас ДОСААФ.
В годы войны там выпускали мощные вентиляторы для военной техники, корпуса гранат и прочую продукцию.
Валерия Михайловна Долгих, Москва — Сергиев Посад
