Бывают человеческие судьбы, которые как нельзя лучше иллюстрируют долю энтузиаста из тех, кто мог бы с полным правом повторить тютчевские строки: "Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые!" Как правило, за это "блаженство" приходилось расплачиваться горьким разочарованием.
Но — по существу.
В День российской печати я хочу вспомнить талантливого журналиста 1920-х годов, сотрудника "Трудовой недели", "Плуга и молота", а затем и "Вперёд" Михаила Фёдоровича Ломакина.
Ломакины — очень распространённая фамилия в наших краях. По одной из версий, она ведёт происхождение от диалектного словца "ломака" — двужильный, пробивной (ломающий) человек. Михаил Фёдорович не имел отношения к посадским Ломакиным, его родина — деревня Трёхселище, с которой связаны его детские годы, а затем время учительства и работы в структурах земства.
Родился М. Ломакин в 1892 году, закончил Высшее народное училище, готовившее преподавателей сельских земских школ. Проучительствовал, однако, недолго — началась Первая мировая война и в 1915 году он был призван в армию.
В родных местах Михаил появляется после Февральской революции. Его воспоминания, опубликованные в газете "Плуг и молот" к 10-й годовщине революции, правда, не дают ответа, демобилизовали его или будущий журналист ушёл с фронта сам.
Но зато картина деятельности земства с февраля по октябрь 1917 года предстаёт во всей красе. Надежды на возможность поработать в полную силу на нужды земляков, борьба за сохранение имения Левинсона от разгрома, организация и проведение первых выборов, политические бури на уровне одной деревни...
Сначала Ломакин тяготеет, как и многие земцы, к эсерам. Но потом появляются и большевики, как правило, солдаты, "определённым путём" ушедшие с фронта. Осенью 1917 года М. Ломакин уже среди "комитетчиков" на Троицком снаряжательном заводе (ныне КХЗ). Оттуда, из "сергиевского Питера", и начинается путь Ломакина-журналиста, одной из самых ярких фигур местной уездной печати 1920-х годов.
В "Плуге и молоте" Михаил Фёдорович вёл постоянную рубрику "Картинки с натуры". Это очерки на животрепещущие темы, написанные образно и темпераментно, со всегда узнаваемым "ломакинским" юмором.
Вот, например, размышления о тяжести налогообложения. Собеседники журналиста, его вчерашние односельчане, жалуются на невыносимый налоговый прессинг. Мол, работаем-работаем, денег не хватает, а ещё и налоги плати... А между тем, ехидно подмечает автор, с базара везутся дорогие "городские" вещи, деревенская молодёжь щеголяет в обновах... Так как же: плохо живём или нет?
Или вот — проблема выборов местной власти. С одной стороны, никто не хочет. Одиннадцать кандидатов выставили, и все в отказную. Этот болен, больше пяти фунтов хлеба не ест, этот инвалид, больше шести пудов мешок не поднимает, этот малосемейный, этот не может... эти... И в результате на должность идёт человечек со следующей логикой: "Ведь на год выбран... будет чуркой сидеть, против власти нейдёт, бумажки исполняет и замётано!"
Или ещё, о собрании уже в масштабах уездного центра. "На собрании, в момент перевыборов в Совет, когда старые депутаты отчитались и сложили свои полномочия, а новые ещё не выдвинуты, выступает один и говорит. "Ну, товарищи, хоть на час, а в моих руках власть... буду говорить о том, как у нас предыдущий депутат, когда хотел, мог творить и дождик, и хорошую погоду".
Много внимания уделял М. Ломакин работе с селькорами. Кстати, и о них в "Заметках с натуры" слово сказано. Идёт в волостном центре собрание. Решают, кого в селькоры назначить. Есть мнение — того, кто складно пишет. Или кто может слово со словом связать. А, может, кто просто активен?
Для подобных кандидатов в рабселькоры была рубрика "О чём писать в газету". Именно в ней постоянный ведущий М. Ф. Ломакин оставил нам россыпи мыслей, шуток и афоризмов про газету и труд газетчика.
Вот, например: "Хотели вашу рукопись читать с карандашом, но пришлось с лопатой. Поэтому получились не вымарки, а выгребки".
Об отношении к слову: "Слово вподборку, внакатку, слово идёт вскочь, впригибку, вприхлёстку, вприхлёбку, вприрезку, впристружку, вприковку, вприжимку, вприключку, вприкрышку, впригвоздку, впритворку, вприглядку, враскрутку, впридрайку, вприкормку, вприжовку, в отбойку и ещё тысяча "впра-" и "впре-" можно найти слово".
Или об отношении к труду журналиста: "Сердце у нас для памяти. Тук да тук, не забывай, дескать, торопыга. Живи. Знай, подгоняет оно — тук да тук. Помни, дескать..."
Именно это биение сердца начинало вступать в конфликт с новыми временами.
Михаил Фёдорович в одном из очерков даёт зловещую, почти булгаковскую картину провинциальной самодостаточности: "Весь город живёт по часам колокольни. Занятия в учреждениях, лавки — всё открывается по этим часам. Но горе тому, кто по колокольному времени пойдёт на поезд... Никто ими (часами) не интересуется, никто не проверяет, отстают ли они или бегут вперёд... от их капризов зависит жизнь всего города".
В последнем, прощальном номере "Плуга и молота" М. Ломакин пишет редакционную статью, подводящую итоги первого десятилетия существования местной прессы. "Через газету многие рабселькоры научились писать... Я видел её трудные дни, когда она должна была вот-вот закрыться. Редакцию переводили из помещения в помещение. Отказывали в деньгах. Приходилось всячески изворачиваться, чтобы выпустить номер. Тяжело и трудно было газете при тощем уездном бюджете. Но всё же прожили! Не даром прожили! Мы сделали газету необходимой. Одни уходят, другие приходят!"
Это был итог деятельности и самого Михаила Фёдоровича. Время рабселькоровской стихии уходило в прошлое. Районная газета "Вперёд" формировалась уже на совершенно других началах.
Сначала усилилась цензура. Среди прочего читаем: "Все постановки, концерты и иные зрелищные мероприятия допускаются только после предоставления программ и полного содержания пьес".
В апреле 1934 года на страницах "Правды" в рубрике "В помощь местной печати" был помещён разгромный материал про деятельность газеты "Вперёд". Её стиль был оценен как "отсталый", а работники — как "не идущие в ногу со временем".
Творческий и душевный кризис, увы, получает выход в алкоголе. Деградация талантливого журналиста нашла отражение на страницах дневника М. Пришвина. Писатель хорошо знал М. Ломакина, не раз они вместе выбирались в глухие уголки района. Тон записей писателя делается всё более жёстким относительно Михаила Фёдоровича, а затем и пренебрежительным: "Всех любить? Что же, и Ломакина любить?"
Осенью 1936 года после пребывания в больнице Ломакин простудился. Скоротечное воспаление лёгких оборвало его жизнь, уже совершенно ненужную ни окружавшим его людям, ни ему самому. Ведь крылья давно были сломаны, а надежды — разбиты.
Алекс Рдултовский
На фото: редакция газеты "Плуг и молот". М. Ломакин — в центре
