Михаил ВОЛОШИН
Зубки режутся
Рассказ
Об авторе:
Волошин Михаил Фёдорович — родился в 1953 году. Окончил Донецкий медицинский институт. Работал в г. Торез Донецкой области. Прошёл путь от участкового врача до главврача санатория-профилактория. С 2015 года живёт в Сергиевом Посаде. Работает врачом-эндоскопистом в Хотькове.
P. S. Рассказы пишет исключительно для внуков.
Я сидел у себя в кабинете, рассматривал стоящий передо мной гранёный стакан, наполненный какой-то коричневатой жидкостью с плавающим в ней мятым кусочком чего-то жёлтого, и размышлял. Хотя те обрывки мыслей, что роились в моей голове, трудно назвать размышлениями.
Сначала была мысль о том, почему ЭТО гордо именуется чаем с лимоном, и стоит ли ЭТО пить? Потом — правильно ли я сделал, отказавшись от бесплатной профсоюзной путёвки, потом — об отпуске, потом... В общем, в голову лезла всякая чепуха.
За последние три месяца я страшно устал и завтра с разрешения главных врачей санэпидстанции и города, а также Минздрава СССР уходил в отпуск. Не надо думать, что я птица большого полёта, что обо мне знает министр или кто-то там в верхах. Дело в том, что в нашем маленьком городке была вспышка менингококковой инфекции. Откуда она пришла и куда делась — сейчас выясняется.
Все эти три месяца я практически не выходил из отделения. Потому что никто не знал, когда привезут очередного ребёнка, а помощь надо было оказывать срочно, поскольку дети поступали в очень тяжёлом состоянии. Практически все малыши — до года жизни — поступали поздно. Их родители несколько дней не обращались за помощью, связывая температуру с прорезыванием зубов. И только когда на теле появлялись кровавые высыпания, вызывали врача.
Мысль “зубки режутся” вывела меня из созерцательного состояния и привела в бешенство. Я со злостью пнул ни в чём неповинный стул, который с грохотом отлетел в дальний угол кабинета, от боли в ноге громко рыкнул. В щёлке дверного проёма мелькнуло и исчезло испуганное лицо постовой медсестры.
«Да, дорогой, нервишки сдают... Александр Македонский тоже был великим человеком, но табуретки не ломал», — подумал я.
Эти слова из кинофильма о Чапаеве как-то успокоили меня. Последнего больного я выписал вчера. Об этом напоминали бутылка коньяка и шоколадка в моём столе. Последние две недели новых поступлений не было. Всё! Завтра в отпуск!
За эти три месяца я вытащил из лап костлявой тридцать два ребёнка, а вот тридцать третьего не смог... Слишком поздно. Малыша привезли уже в предсмертных судорогах... Досиделись, мать их!.. “Зубки режутся”...
И вновь волна бешенства накрыла меня. Всё! Хватит об этом. Хватит. Мне сейчас надо подальше от людей. Подальше от всех. Наш хирург Вахтанг Давидович предложил поехать к его старикам, пообещав мне уединение, чистый воздух, хорошее вино (хотя я в любви к зелёному змию замечен не был), внимание его родителей. Всё! Еду!
Старенький, весь дребезжащий на горных ухабах автобус, именуемый в народе “башмачок”, довёз меня до горного селения. Через пять минут я уже сидел за столом, а вокруг меня суетились сразу ставшие родными дядя Давид и тётя Дарико.
Дядя Давид — высокий, ещё крепкий на вид мужчина (назвать его стариком не поворачивался язык) своими натруженными руками ломал хлеб, макал его в какую-то приятно пахнущую и сладковатую на вкус жидкость и чуть ли не насильно совал мне в рот. При этом приговаривая, что они меня ждали ещё вчера, что тётя Дарико отвар готовила давно, как только получили письмо от Вахтанга, что этим отваром она поставила на ноги его после ранений на фронте, да что там его, мёртвого можно поднять этим отваром, что врачи ничего не понимают и лечат химией. Тётя Дарико суетилась, накрывая на стол, и почему-то всё время при взгляде на меня у неё появлялись слёзы. Неужели я так плохо выгляжу, что меня надо выхаживать? А по мне так и ничего ещё... Потом меня кормили вкуснейшим мясом, поили козьим молоком, ангельским вином, снова отваром. И уже осоловевшего от угощений, положили на мягкие шкуры и ими же укрыли, сказав, что так надо.
Я не сопротивлялся такому урагану любви и нежности, потому что это было бы бесполезно, а если честно, то и не хотелось...
Я дышал чистейшим воздухом, наслаждался покоем. А тишина стояла такая, что кажется с далёких гор доносилось блеянье овец, лай собак и детский плач.
...Уже засыпая, подумалось, что Вахтанг — дурак, что вот брошу всё и перееду сюда жить, и что-то ещё, что-то важное. Но додумать не успел...
Утром всё повторилось сначала. Со мной носились как с хрустальной вазой, питьё отвара чередовалось с едой и вином. Дядя Давид рассказывал местные новости, не давая тёте Дарико расспросить о сыне. Я купался в нирване, слушая и не слушая его, при этом пытался поймать за хвост мысль, которая мешала мне, беспокоила...
Я узнал, что с уходом воинской части жизнь в селе стала угасать, старики вымирают, а молодёжь рвётся в город... “Вот и неправда, я сюда приеду”, — вяло шевельнулась в моём мозгу мысль....Что старого доктора дети забрали к себе, а нового из района не прислали, что вот у соседа ребёнок температурит и некому посмотреть, хотя на зубки все дети температурят, что...
Эти слова о зубках и температуре взорвались в моем мозгу снарядом. Вот что меня беспокоило! Детский плач вчера и его отсутствие сегодня! Я едва уговорил дядю Давида отвести меня к соседу. Мы долго извинялись, объясняя, почему пришли. Сосед никак не мог понять нашего визита: “Дядя Давид, зачем беспокоил уважаемого гостя? Зубки режутся. Спит малыш. Недавно заснул. Зачем беспокоиться?”
Мне стало стыдно за неожиданный визит. Ведь говорил же мне дядя Давид, что не принято у них вот так совать свой нос в чужие дела. Это у меня из-за тридцать третьего малыша мозги поехали. Лечиться надо, псих ненормальный...
Мы уже собрались уходить, и вдруг я поймал умоляющий взгляд женщины. Молча отодвинув мужчину, я подошёл к детской кроватке... Маленькое тельце было покрыто капельками холодного пота, кончики пальцев на руках и ногах синюшного цвета, слизистая губ — так же, родничок набухший.
“Тридцать четвёртый... Тридцать четвёртый... Тридцать четвёртый... — забилось у меня в мозгу. — Если ничего не сделать, до утра не доживёт. А что ты здесь можешь сделать? Ночь... Пока вызовешь помощь... Пока приедут... Пока довезут... Что ты можешь сделать голыми руками? Тридцать четыре... Тридцать четыре... “Т-34”... “Т-34”... Лучший танк Великой Отечественной... Причём здесь танк? Нет. Точно крыша едет. Нет... Это лучший танк Второй мировой войны... Что, так и будешь стоять и распускать нюни?! Но у тебя же ничего нет! Ты в отпуске! Никто тебя не обвинит! А вдруг не получится и тебя здесь этот джигит пристрелит... Да, у меня нет, но дядя Давид что-то говорил об амбулатории. Там же хоть что-нибудь должно быть! Танк в реке не ищет брода... Он без страха лезет в воду... Переламывает камни... Что там ещё?.. Всё! Решение принято!”
Я схватил ребёнка, видно, у меня на лице было что-то такое, что все молча расступились. В эту ночь все без слов, словно понимая, что счёт идёт не на часы, а на минуты, подчинились мне. Сторож дрожащими руками открыл амбулаторию...
Ого! Вот это да! Вот что значит старая гвардия! Сейчас бы только найти то, что надо. Так, для капельницы кое-что есть. Это уже что-то! Так, здесь что? Гинекологический кабинет нам не нужен... Ага, малая операционная! Так-так... Вот они иголки для пункций! Ай да старый доктор, молодец! Мы ещё поборемся! Броня крепка и танки наши быстры... Вот прицепились же эти танки... А где мне взять экипаж? Кто подержит ребёнка?
В это время в операционную зашла не то что пожилая, а очень старая женщина. “Доктор, во время войны я работала в полевом госпитале операционной сестрой. Я готова вам помогать, — сказала она громко, и тихо добавила. — Сынок, другого помощника у тебя не будет!”
Движения у неё были уверенные, спокойные. Накидка. Йод. Спирт. Игла. Прокол. Гной. Не ошибся — менингит. Пусть потом лаборанты разберутся, какой. Сейчас это неважно. Я мельком взглянул на добровольную помощницу — в какой-то миг мне показалось, что мне помогала тридцатилетняя молодая женщина в халате, из-под которого была видна гимнастёрка. Так... Уходим. Йод. Спирт. Повязка. Всё! Теперь капельницу. Рядом что-то зашуршало. Я поднял глаза. Моя помощница медленно оседала на пол. “Доктор, дальше сами... Ничего... Ничего... Ребёнок... Потом я”, — прошептала она.
“Так, капельница. Капельница, где же ты, родная? Как это воры всё находят в чужой квартире? Вспомнил! Переламывает камни... Под себя деревья гнёт... Если надо ехать прямо, едет прямо... Не свернёт!.. Вот и мы не свернули и поехали прямо... Овощ тебе, костлявая, в зубы. Мы ещё поборемся. Я тебе покажу — “зубки режутся”! Мы ещё тебе зубки повыбиваем. Ух ты какой! Разъякался. Интересно, кто это — мальчик или девочка?” — носилось в моей голове.
Я повернулся к матери и хотел спросить, кого хоть мы спасаем. Как будто только это было самым главным сейчас. Женщины сидели у входа в операционную. Ольга Петровна, так звали мою добровольную помощницу, гладила по голове мать ребёнка, что-то ей говорила. Я краем уха услышал, что я самый лучший доктор в Союзе, что не надо смотреть, какой я молодой, что я уже даже не профессор, а академик, что меня слушаются все остальные академики, что им просто повезло...
Мне стало стыдно от такой похвалы и бессовестной лжи. Хотя, если так подумать, почему бы и нет? “Нет, уважаемый, тебя просто несёт... Ведь это ещё не победа, это только попытка, маленький шажок... Нам бы только ночь продержаться, да день простоять, а там и подойдёт далёкая Красная Армия... Господи, да что же это меня сегодня заклинило на войне?!”
В окно ударил золотистый солнечный луч. Ударил сразу, как это бывает в горах. Я взглянул на малыша или малышку. Вот, чёрт, за эту длинную ночь так и не выяснил!
Что это? Солнечный луч осветил лицо ребёнка, или мне это кажется? “Молодец, сынок, ты победил... Это тебе не кажется”, — услышал я шёпот Ольги Петровны.
Где-то вдали нарастал гул вертолёта “Санавиации”. Это на помощь НАМ шла далёкая Красная Армия.
Фото из фондов учреждения «Белорусский государственный архив кинофотофонодокументов»
